21. Не верь, не бойся, не проси!

  Начало: Шапито-шоу судебного заседания.

   — Автозак будет только через два часа! — объявил начальник конвойных, когда мы зашли в помещение суда для заключенных.

   Меня опять закрыли в клетке. Я пыталась сдерживать слезы от горечи поражения. Напротив меня, в клетке стоял армянский арестант, в его взгляде читались сочувствие и поддержка, он не проронил ни слова. Не отрываясь мы смотрели друг на друга, и мне показалось, что мы безмолвно разговариваем. Его глаза в течении нескольких минут выражали разные эмоции, но они были связаны с поддержкой меня.

   Мы разговаривали на безмолвном зверином языке арестантов, а может даже на волчьем. Потом он улыбнулся, в его заботливом и ободряющем взгляде я прочитала: «Всё будет хорошо!» И я, не удержавшись, разрыдалась, отвернувшись от него к стенке.

   «Кипяток нагрелся!» — объявил конвойный, который ранее зевал в судебном заседании. Он налил нам с армянином кипяток в стаканы и раздал по пакетику чая. Конвойный, глядя на меня с сочувствием, принялся пересказывать для арестанта весь процесс моего судебного заседания.

   Я смотрела на рассказывающего конвойного, и про себя отметила две удивительные вещи.

   Во-первых, он с точностью пересказал те моменты, где у потерпевших были нестыковки в показаниях. Затем он указал на нарушения прокурора и судьи: когда не были удалены недопрошенные потерпевшие, а прокурорша задавала наводящие вопросы и тем оставалось сказать только «да». Также он заметил и сговор между потерпевшими и прокуроршей.

   А во-вторых, он обращался к армянину с уважением, как к старшему брату.

   «Судья или в теме, или закрывает глаза на беспредел. Ему будет проще её одну «засадить», чем четверых потерпевших, следователя, прокуроршу и мед.эксперта, которые неаккуратно сфабриковали дело. Теперь она еще и в опасности, так как сразу указала на нестыковки в деле. Сейчас начнут отрабатывать или ещё хуже….» — вздохнув, подытожил свой рассказ конвойный.

   Оба посмотрели на меня так, как будто я стою на краю обрыва, а сзади на меня надвигается лавина. От их взглядов мне было страшно, я еще не до конца осознала то, что произошло в судебном заседании. Мои мысли были спутанными.

   «На днях в тюрьме следователь уже пообещал мне, что я сдохну в тюрьме.» — ответила я им и пересказала следственные действия.(Беспредел на следственных действиях.)

   Когда я закончила рассказ, конвойный с армянином многозначительно переглянулись. И конвойный, кивнув арестанту, сказал: «Я сейчас!»

   Армянин вдумчиво на меня всматривался и ненавязчиво стал расспрашивать, кто меня поддерживает на воле, кто адвокат, фамилию следователя. Когда получил от меня ответы на все его вопросы, он произнес:

   «Многие арестанты переживают предательства родных, друзей и адвокатов! Абсолютно все мы сталкиваемся с этим. Тебе повезло, что у тебя есть сын, который поддерживает тебя. Но ты не представляешь какое количество арестантов остались одиноки в тюрьме, которым даже коробку спичек некому передать с воли. Тебе сейчас нужен друг и защитник в тюрьме — порядочный Арестант!» 

   «Чем может помочь мне порядочный арестант и как сможет защитить?» — растерянно спросила я.

   «Дай Бог, чтобы не было нужды тебя ни отчего защищать! А помочь может чем угодно: от продуктов, каких-то вещей до мобильного телефона! У вас есть в камере у кого-нибудь телефон?»

   Я вздрогнула, последние слова армянина насторожили меня и где-то внутри опять проснулся червь сомнения и недоверия к нему. Я глазами показала ему на не моргающий пожарный датчик на потолке, отличающийся от остальных, где явно установлена видеокамера, но арестант отмахнулся. Я вопросительно приподняла бровь и ответила:

   «У нас в камере ни у кого нет телефона! А разве на тюрьме можно иметь сотовый телефон? Мне никто из сокамерниц об этом ничего не говорил!»

   Его глаза и мимика на лице ничего не выражали:

   «Сколько вас человек в камере? Можешь описать обстановку её, а то мне никогда не проходилось бывать в женских камерах, а так интересно?» 

   В этот момент пришел конвойный и сказал, что за нами приехал автозак. Армянин посмотрел на меня и голосом учителя-наставника произнес:

   «С такой статьёй, как у тебя, мужчины на централе пользуются уважением среди арестантов, а вот тюремщики их «отрабатывают»! Но если арестант живет по арестантским правилам, то тюрьма его в обиду никогда не даст! Перестань плакать и горевать о своих невзгодах! Есть люди, у которых нет рук или ног, но они не отчаиваются, а принимают жизнь такой, какую она им преподнесла. Взбодрись и начни жить новой жизнью, арестантской! Как я понял, ты юридически грамотная и можешь многим в тюрьме невиновным арестантам помочь по судебным делам! Самое главное запомни закон арестантов:

«НЕ ВЕРЬ! НЕ БОЙСЯ! НЕ ПРОСИ!»

   Сразу же после этих слов нас загрузили в автозак и через двадцать минут мы были в тюрьме.

    Меня опять закрыли в тот же холодный, грязный и вонючий «отстойник», где я провела почти два часа, страдая из-за переполненного мочевого пузыря. В тот момент, когда я уже подумала, что обо мне забыли и собралась тарабанить в дверь, чтобы меня отвели в туалет – бронь распахнулась и вошла надзирательница. Не обыскивая, она сразу же отвела меня в камеру.

   Когда я вошла в камеру, то первым дело прямо в пальто побежала в туалет. Выйдя, сев за стол пить чай с сокамерницами, я подробно рассказала им о судебном заседании. Во время всего моего рассказа женщины возмущались и выражались в адрес участников суда достойными их словами, которые, к сожалению, не подлежат цензуре.

   Я никому не рассказала о знакомстве с армянским арестантом, имени которого не запомнила.

   Сокамерницы наперебой стали делиться новостями прошедшего дня, пока меня не было. Оказывается, несколько минут назад закончился обход тюремных камер «проверяющими» из главка, которые «даже заглядывали в туалет», как сказала Мила. Поэтому меня и продержали так долго в «отстойнике». Уже давно шел отбой, поэтому я, приняв душ, обессиленная упала на шконку и мгновенно уснула.

   Где-то перед рассветом, меня разбудила Мила-дорожница и приложив палец ко рту, позвала за собою. Мы зашли с нею вместе в туалет, и она мне отдала «мульку» («малява», записка арестантов), обмотанную прозрачным скотчем. Сверху на ней были написаны номер нашей камеры и моё имя, из какой камеры её передали указано не было.

   Это была самая первая для меня «малява-мулька». Мила аккуратно «мойкой» сделала разрез сбоку и достала изнутри еще одну мульку и отдала её мне. Руки дрожали от волнения, когда я раскрывала эту бумажку. Там был написан только неизвестный для меня номер телефона и больше ничего. Я показала это Миле, а она шепотом сказала: «Запомни эти цифры или запиши шифром так, чтобы было только тебе известно! Саму записку потом порви и смой в унитаз. И смотри, об этой «мульке», никому не говори! Без обратного адреса хаты, может только кто-то очень важный на тюрьме написать!»

   Когда мы вышли с Милкой из туалета, Маша-хохлушка и Наташа-воровка читали свои «малявы». Увидев это, Милка стала ругаться с Машей за то, что она приняла «мульки» без её разрешения. Они долго выясняли отношения и ругались до самой утренней проверки.

   Наташа-воровка подсела ко мне на шконку и долго не решалась начать разговор, а потом шепотом сказала:

   «Когда Вы с Милкой шушукались в туалете, от моего любимого арестанта прилетела мне малява. Сергей сообщил мне, что «Положенец» просит меня присмотреть за тобою и помочь всем, что тебе необходимо. Почему ты нам раньше не говорила, что знакома с Положенцем?»

   Я была растеряна и не знала, что ответить. Ведь для меня даже слово «Положенец» не было знакомо, не говоря уже о знакомстве с ним! Я решила сокамернице ничего не отвечать, а вечером, когда проснётся Милка посоветоваться с нею и всё у неё разузнать.

   Перед обедом бронь в камеру открылась и зашла надзирательница «Василиса», за нею два «козлятника» затащили две огромные коробки. Мне показалось, что она изучающе скользнула взглядом по моему лицу.

   Она села за стол, разложила перед собою бумаги и велела каждой из нас по очереди ознакомится и расписаться в них. В первом листе мы расписались за то, что ознакомлены с правилами режима на тюрьме. Во втором, за получение гигиенического пакета, состоящего из: мыла, зубной пасты и щетки, туалетной бумаги и упаковки женских прокладок. Из одной коробки нам раздали эти пакеты, а из второй выдали на всю камеру: новые ведро, два тазика, швабру, веник и совок.

   Когда дверь за уходящими закрылась, Маша шепотом сказала: «За одиннадцать месяцев, что я в тюрьме, такое выдали первый раз. Тазик, веник, швабру и совок нам купила в камеру из тюремного ларька мама «Белки».»

   Через несколько минут «бронь» опять открылась, и надзирательница позвала на выход Машу-хохлушку. «Для беседы!» — как сказала «продольная». Маши не было долго, почти тридцать минут. После её возвращения, вызвали каждую из арестанток, кроме Милки. Меня вызвали последней.

   В течении двух месяцев, что я провела в тюрьме, кого-то из сокамерниц постоянно вызывали «на беседы». Для меня же это было первое приглашение и шла я на него волнуясь, особенно после вчерашних «предупреждений в суде».

   Конвойная сопроводила меня на нижний этаж в кабинет, где нас однажды уже «шмонали». (Шмон в хате.)

   За столом сидела «Василиса», рукой она пригласила мне присесть на стул напротив неё. Она стала яростно тереть глаз рукой и спросила, как-то по-свойски:

   «Не знаете хорошие капли для глаз от раздражения после линз?»

   Я удивленно на неё посмотрела и вспоминая самые популярные капли и растворы из реклам по телевизору, перечислила ей. Она утвердительно кивнула и стала жаловаться на те средства для глаз, которые уже перепробовала. Отдельно по каждому средству она описала историю от его покупки до применения.

   Мне было непонятно, зачем тратить столько времени на пустой разговор. Внутри нарастало беспокойство, что она специально пытается меня расположить к себе, чтобы я расслабилась и не ожидала опасность, которая сейчас должна со мною произойти.

   Надзирательница, закончив рассказ о пятом средстве для глаз и линз спросила: «У Вас есть какие-либо просьбы к начальнику тюрьмы? Может быть заявления или жалобы? Я ему передам!»

   Я не понимающе уставилась на неё и отрицательно помотала головою.

  «Ну тогда Вы можете возвращаться к себе в камеру!» — произнесла надзирательница наигранным тоном, напоминающим грусть при расставании с любимым человеком.

   Наша «беседа» длилась чуть больше, чем полчаса. Возвратившись в камеру, я разочарованным голосом спросила у сокамерниц: «На всех «беседах» эти надзирательницы рассказывают о своих проблемах с глазными линзами или глазными каплями?»

   Женщины рассмеялись, но я заметила, как грустно посмеялись Маша-хохлушка и Наташа-армянка.

   Сразу после вечерней проверки, нас ждал сюрприз: шмон в хате. В камере оставили только Машу-хохлушку, остальных нас с вещами отправили на продол. (фотографии шмона (взятые из интернета), можете посмотреть в конце статьи Шмон в хате.)

   По окончанию обыска в камере, надзиратели потребовали, чтобы мы все зашли и встали каждая у своей шконки. Одна из надзирательниц стала разрезать Милкин матрац, покопавшись внутри него, извлекла мобильный телефон.

   «Это Ваш телефон?» — спросила тюремщица.

   «Нет! Я не знаю чей это телефон!» — со злостью произнесла Милка.

   «Все вы так говорите! Собирайся на карцер, бери с собою кружку, ложку, полотенце и выходи на продол!»

   Когда за Милкой и надзирателями закрылась дверь, Наташа-армянка грустно сказала: «Теперь мы все остались без связи с родными.»

   А радостная Маша-хохлушка заявила: «Дорожницей хаты теперь буду я!»

   На это никто не возразил. Для меня пока это всё было «тёмным лесом», так как в течении двух месяцев я не интересовалась «движухой тюрьмы», придерживаясь правила: «Меньше знаешь-лучше спишь и быстрее выйдешь.» А почему другие сокамерницы не захотели вызваться «дорожницами», мне было не известно.

   Но в данный момент, больше всего меня интересовало, почему Машу-хохлушку и Наташу-армянку недавно не отправили в карцер по причине его «ремонта до лета», но Милку отвели сразу, а ведь до лета было ещё три месяца. Также мне было не понятно, почему Маша не призналась, что это её телефон, а ведь ранее она «божилась», что «будет сама за него отвечать, вплоть до карцера!»

   Размышляя над этими вопросами, я внимательно и изучающе смотрела на них обоих. Наташа-армянка, заметив мой взгляд, стала стыдливо суетиться и избегая меня, раньше всех улеглась спать.

   А я перед сном, засыпая, размышляла о девизе арестантов: «НЕ ВЕРЬ! НЕ БОЙСЯ! НЕ ПРОСИ!»

   Продолжение читайте: Мои первые шаги в арестантскую семью.

 

 

 

 

     

 

    

Поделиться ссылкой:

0

Автор публикации

не в сети 4 часа

Arestantka

0
Комментарии: 0Публикации: 99Регистрация: 21-09-2018

2 Комментариев для “21. Не верь, не бойся, не проси!

  1. […]  Начало: Не верь, не бойся, не проси!   […]

    0
    0
  2. […]    Продолжение читайте в: Не верь, не бойся, не проси! […]

    0
    0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

При написании комментария можно использовать функции HTML:

<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>